katya kazbek

Mai 68 by Magnum Photo.

Уважаемое человечество, я начиталась в интернете. Ты, кажется, состоишь из пьяных вильгельмов теллей, которые никогда не станут Уильямом Бэрроузом. Я, Катя Дубовицкая Казбек, 22 года, ровный пульс, легкое дыхание, категорически против всех этих, которые любят зарядить в лоб: мол, барочная музыка сосёт, у супрематистов картинки дурацкие, Мартен Маржела ебанутый, а “Критика способности суждения” объяснена на пальцах, и вовсе глупость.

Уважаемое человечество, ты, конечно, редкое говно en masse, и ожидания мои, что касаются тебя, признаюсь, хлипки, но я не теряю надежды. Пожалуйста, пусть мнения такого рода отныне выражают на бумаге, чтобы не меньше трёх машинописных страниц, и с библиографией Chicago или MLA. Или, вот ещё, пускай опровергают собственным искусством, как это, мне кажется, всегда была принято — но это, конечно, если хватит ёмкости. В любом случае: пусть мучаются. Иначе: иначе я учиню драку. Или опробую на чьей-нибудь плоти хорошенькое пресс-папье.

P.S.: Ещё вот можно капсаицином смазывать клавиатуры. Пусть молчат.

………………………….

My love for you allows me to pray to the spirit of eternal beauty and tenderness mirrored in your eyes or fling you down under me on that softy belly of yours and fuck you up behind, like a hog riding a sow, glorying in the very stink and sweat that rises from your arse, glorying in the open shape of your upturned dress and white girlish drawers and in the confusion of your flushed cheeks and tangled hair. It allows me to burst into tears of pity and love at some slight word, to tremble with love for you at the sounding of some chord or cadence of music or to lie heads and tails with you feeling your fingers fondling and tickling my ballocks or stuck up in me behind and your hot lips sucking off my cock while my head is wedged in between your fat thighs, my hands clutching the round cushions of your bum and my tongue licking ravenously up your rank red cunt. I have taught you almost to swoon at the hearing of my voice singing or murmuring to your soul the passion and sorrow and mystery of life and at the same time have taught you to make filthy signs to me with your lips and tongue, to provoke me by obscene touches and noises, and even to do in my presence the most shameful and filthy act of the body. You remember the day you pulled up your clothes and let me lie under you looking up at you while you did it? Then you were ashamed even to meet my eyes.

You are mine, darling, mine! I love you. All I have written above is only a moment or two of brutal madness. The last drop of seed has hardly been squirted up your cunt before it is over and my true love for you, the love of my verses, the love of my eyes for your strange luring eyes, comes blowing over my soul like a wind of spices. My prick is still hot and stiff and quivering from the last brutal drive it has given you when a faint hymn is heard rising in tender pitiful worship of you from the dim cloisters of my heart.

Nora, my faithful darling, my seet-eyed blackguard schoolgirl, be my whore, my mistress, as much as you like (my little frigging mistress! My little fucking whore!) you are always my beautiful wild flower of the hedges, my dark-blue rain-drenched flower.

JIM

James Joyce, Letter to Nora Barnacle, 02.12.1909, Dublin.

Сегодня у пса Бублика день рождения, но мы в разлуке и это ужасно грустно. Бублику 5 лет, но он отчего-то старательно молодится: вот ходунки украл.

It’s Bublik’s birthday today but we are separeted and that’s extremely sad. Bublik has just turned 5 but for some reason he likes to go for a younger look: stole a baby-walker recently.

2007 год:

Что мы знаем о войне?
Ничего. И то — извне.

Вот случись сейчас война, и что ты девочка Катя Казбек будешь делать? Куда любимых твоих, нелюбимых ли, глупых и надоедливых мальчиков отбросит, в какие батальоны? Где, на какой части фронта будет сапогом по горелой земле ступать тот, первый? И последний, не заберёт ли у тебя поле брани последнего? Хотя и неясно, кто этот последний был.

Папа твой — офицер запаса, и маме грубое чеховское “солдатка”. А ты сама, в медсёстры, или воевать в тылу. В мёдсестры, конечно, правильнее, французской артисткой Бинош ловко отрезать волосы и целовать в губы каждого, у кого кровавое месиво вместо ног. Но если подумать о маме, ей нужно внуков так или иначе: будешь работать с тугоплавким вольфрамом. Хотя и неясно, зачем лампочки — что ни день, то светомаскировка.

Когда война, всех любят. Каждый потерянный как живой плоти кусок вырванный. Катя, ты бы в море слёзном не утонула бы, в кулак бы себя. Руки сильные, юбка серая, обветренное лицо. На пересчёт каждый мальчик: и бедра гладкие, губы кровью окрашенные, затылки подбритые, письма с фронта с повестками — невпопад. Петушки утренние, пулемёт строчит. Одежду мужа бежавшему из лагеря военнопленных отдала. Поцеловала, тугоплавкая.

Радуйся, Катя, что нет войны. Радуйся, целуй их в губы до малинового, но выбирай одного. Иначе как в войну не полюбишь всех, и не надо тебе. Оценишь потихоньку, на донышке, потому что жизнь широко катится. Но никогда не узнаешь настоящего, счастливая Катя. Сублимировать будешь, от и до, промежуточный мир. И каждый новый твой как в пропасть скатывается — вот и вся отвоёванная страна.

Воевали твои дедушка Аркадий с прадедушкой Василием. Они вернулись, но скольких за собой оставили, не один погоревший танк. Ты им спасибо не можешь сказать, так хоть помолись щепоточкой, и за всех, и за каждого по отдельности: мясо пушечное, мальчики юные, мужчины с грубым голосом, запах махорки и кирзача.

2008 год:

Я очень много чувствую девятого мая, и лучше, чем в 2007 не скажу, пожалуй. Но вот ещё. Я никак не могу понять, что мы празднуем. Мы говорим спасибо, и это свято, правда. Мне некому сказать сегодня спасибо лично, ну совсем, но я тихонечко помолюсь, попрошу, чтоб передали. Но не за победу, а за, что оставались людьми, за то, что я очень люблю их всех, простых и великих. Но если я скажу, что в войне есть победа, у меня сразу поезд в кювет, и подстаканники по канавам, и к чёрту меня, к чёрту.

В войне нет ничего, и в особенности ничего святого, что есть в мертвом мальчике, шестнадцать или сорок шесть лет, русский или немец, светлые волосы, складочка над губой, которому оторвало ноги миной. Ничего святого в войне, что сквозит камельком над изуродованным трупиком ребёнка, когда бомбардировщики стригут облака. Свята дырочка в руке матери, через которую она кровью кормит своего младенца, потому что нечем больше, хоть собой. Но война, и победа прокляты, прокляты, прокляты. У победы первые две буквы не крепятся, так меня учил любимый у всех мальчишек мультфильм.

И я понимаю, что если выжил –уже ничего, рутина. Сомненья прочь, уходит в ночь. Но кто из нас выживал? Чего мы радуемся? Радуются моментам, от которых замираешь – лишь бы длился вечно. Что, надо, чтобы стала вечной статистика в 40 миллионов мертвецов? Или чтобы одна гадина вечно поедала другую гадину, соревнуясь будто бы в причудливости усов? А потом ещё и за победу тем, кто дошёл, добавки, усы всё шевелятся.

Я бы сказала: “Пусть больше никогда, слышите? Никогда”. Но ведь уже. She’s so heavy.

2009 год:

Чем я старше, тем в меньшее верю, тем девятое мая страшнее. Нет смысла отрицать трагедию существования, нет смысла её умалять. Сегодня мне просто-напросто очень жаль. И хочется хоть что-то сделать, чтобы больше так никогда. Но как? Нужно много храбрости, чтобы продолжать жить. Ещё больше храбрости нужно, чтобы верить, что здесь действительно однажды всё изменится к лучшему.

A girl and a dino.

Родители едут в Бельгию, а ко мне Бельгия едет сама в прекраснейшем из видов.

My parents are travelling to Belgium, while Belgium is travelling to me in its finest.

By Cecile Bortoletti.