Окей, я признаю, не в моих силах влиять на внешнее развитие событий. Похороны — это пиздец какой-то, который я в следующий раз не знаю как переживу. Перекручиваю в голове голос, который никогда больше не услышу, и покупать iPad сразу становится бесмыссленно, на фоне такого-то процессора. И всё как я и думала: пока у меня не появится определяющего смысл жизни младенца, я хожу под постоянным прицелом травмы стёртой вхс.

У мертвых людей, у всех, кажется, одинаково меняется рот — грустным смайликом — и каждый мертвый похож на мертвого монаха-старообрядца. Я не хочу гуглить физиологическую этому причину. Но мне кажется, что фотографировать на похоронах очень необходимо. Не в параллели Джи Джи Аллина, а вообще. Но я постеснялась, а теперь гложет несделанное что-то. Похороны не самое место, чтобы зачинать традицию.

Прошло две с половиной недели учебы, а я ещё не была за голубой дверкой. Градус загадочности высок, перваки на одном таком предмете, который меня настиг почему-то только сейчас, будут думать, что я взрослая и мне всё можно. К этому стоит прислушаться.

Слух, впрочем, у меня сдаёт. Голова заложена изнутри тёплой ватой, я теперь чётко осознаю, где у меня надбровные дуги, и где переносица. Это значит, что я точно не больна проказой, и выигранный мною спор про обручальное кольцо имеет чуть больше вероятности принести выгоду: пальцы не отвалятся. Наконец-то я могу быть уверена в чем-то в самой себе.

Ходила через внутреннюю империю Ферганы в квартиру, в которой буду жить. Теперь составляю схему похищения картины Джеффа Кунса. Раньше, когда я жила в Нью-Йорке, был шанс с Жоржем Браком. За эти неполные три года я прожила 60 лет в искусстве.

Дальше — пока ничего нет, поэтому мне предлагается въебывать на отличненько, что нивелирует травмы и вообще красота. В ответах на анонимные вопросы всплывает такая пенка: всё у меня в порядке, разве что я кусками мяса лежу по разным углам комнаты. Отличный повод научиться пользоваться швейной машинкой.

Я ненавижу, когда девицы об этом пишут, и каждую из таких свежевымытой головой била бы об раковину до крови, а потом сочащиеся лимфой раны сушила феном, но мне надо похудеть на примерно 12 кг до третьего где-нибудь мая, и я хочу об этом написать тут, потому что у меня нет разумной мотивации, а так я должна буду. Хотя это тоже условно, я из тех, кому легче без трусов побегать, чем верить в одного божка 12 недель кряду.

Но вот мне кто-то в формспринге написал “спасибо за пацанство”, я так была тронута, и теперь надо соответствовать. Или кому-то анонимному достанется право крошить мне молотком коленные чашечки, а это вовсе не профит.

Началось всё, конечно, с Хауса. Потом мама сказала, что у меня экстремистские взгляды и убеждения. Ну. Типа, our mission is to destroy capitalism, dethrone god. Что поделать. Вокруг все фантастически левые, литература и кинематограф вытравляют, ну и там, the horror, the horror.

Photo by Tanya Alekseeva.

Watch the teaser to “The Last Supper”, directed by Arno Bouchard and David Gil (with music by John Zorn!)

И пишу тебе письмо. Милый татарчонок, спасибо за цветы.
Комната вся надушена и продушена, спать не шла, так было жалко от них уйти.
В этой нелепой комнате с колоннами, оружием, совой я чувствую себя дома.
Мне принадлежит в ней тепло, запах и тишина.
Я унесу их, как отражение в зеркале; уйдешь — и нет их, вернулась, взглянула — они опять тут.
И не веришь, что только тобою они живут в зеркале.
Больше всего мне сейчас хочется, чтобы было лето, чтобы всего, что было, — не было.
Чтобы я была молодая и крепкая.
Тогда бы из смеси крокодила с ребенком остался бы только ребенок, и я была бы счастлива.
Я не роковая женщина, я — Аля, розовая и пухлая.
Вот и все.

Целую, сплю.
Аля

Виктор Шкловский, “Zoo. Письма не о любви или третья Элоиза”.