Мы провели первую неделю 2010 года, не делая абсолютно ничего. Ну, то есть, спали до пяти вечера, пили бесконечно вино и иногда бурбон, готовили печеную свеклу и курицу с лимоном в жопе, смотрели Arrested Development и мультики, разговаривали — почти только друг с другом. Социализировались мы лишь с мамой и Бубликом. Были в филиале Дорогомиловского рынка (ужасно неуклюжее предприятие, маринованный чеснок, рядом продают Бентли) и на паре морозных прогулок в валенках. Сегодня моя первая ночь в этом году без Вани, и это жутко неудобно во всём, в первую очередь тактильно. Мне кажется, я вросла в лунку, которая у него между плечами и подбородком, и отдельно существовать не могу. То есть могу, конечно, но в этом так же мало интереса, как если из паззла, сложенного в крутую картинку, вытащить кусок и оставить его валяться в одиночестве. Подумать только, а ведь я только вчера радовалась, что Ваня спит на два часа больше, чем я, и можно спокойно есть творожную массу и смотреть наивные и малосодержательные фильмы конца 19-ого века.

Больше бездельничать невозможно, но это даже хорошо, потому что у меня силы, и вообще четыре проекта, которые надо вести. И диплом, который надо писать. А ещё мне надо придумать интерьер в квартиру, которая, правда, за желтой кирпичной дорогой разве что, вот настоящий arrested development. Но это всё важно очень, это строительство крепости из подушек, в которой я буду жить и обороняться, потому что через четыре с половиной месяца я, в каком-нибудь суперкрутом платье, в последний раз выйду из голубенькой дверки в пятнадцатом округе Парижа, получу на руки диплом, напьюсь с однокурсничками и, hopefully, Ваней, и наконец начнётся настоящая прекрасная жизнь. Ну, это не в смысле “доживём до понедельника”. Просто я из тех, кто больше всего ненавидит находиться в пути, в подвешенном состоянии, и как самый невыносимый ребенок на свете то и дело спрашивает: “Are we there yet?” We’ll be there. Всего четыре с половиной месяца.

О, как я хочу отлично подготовиться к этому. Стать свежей девочкой, которая весело, длинной палкой подгоняет под горку колесо нуля, и начинает с него. Я представляю себя обеими ногами на земле, где-то, где с одной стороны выкрашенная граффити стена, с другой — сетчатая ограда, с третьей — океан, с четвертой — бесконечная асфальтовая дорога. И всё это нигде. Значит, домой я поеду на скейтборде.

Это очень девчачий пост. Вообще мне обычно за такие стыдно. Но я тут почитала блог П., своей однокурсницы из Нью-Йорка, — он называется “Война с проёбом”, и вообще такое становление наглядное, ну, bildungsroman с джек дениелсом и в Ист-Вилладж, мне ужасно понравилось. И война с проёбом — это единственный возможный способ жить, по-моему. Если под юбочку не дует ветер из бездны, всё как-то зря. Вот и я не знаю, почему бы об этом не рассказывать. Тем более, что недавно, но в прошлом году, у нас с Ваней был очередной важный разговор, и тут я провалилась в пучину своего юношеского нигилизма и стала трагически молчать. И не отвечать на ванины бесконечные вопросы: “О чём ты думаешь?” Канючила, мол, ни о чем. А Ваня сказал: “Если ты молчишь, это не может быть ни о чем”, и завоевал меня, поднял флаг, и унес трофеем моё сердце в формалине, и початок селезёнки, и почечки. Ему не нравятся татуировки, а то бы я сделала в честь этого момента надпись на запястье. Ведь даже если мы рассоримся, то, что он верил однажды в меня, двадцати трёх лет, оглядывающуюся в растерянности, цепляющуюся руками за голый воздух, не в силах найти обо что опереться, пока иду по канату — совершенно бессмертно.

Впрочем, наверное, я всё-таки её сделаю. Потом. В Бруклине. Маленькую. Ваня, прости. Но это почти как если бы я впитала тебя в свои поры — а мне очень хочется. Без этого не утолить.

Photo by amazing Laurel Fiszer.

Я не хочу быть умной, а хочу, как Виктория Бэкхем в детстве, быть стиральным порошком. Вот Клод Леви-Стросс умный, и он умер, а я расстроилась и один раз отрывисто вздохнула. А Майкл Джексон не за ум любим, и он умер когда ещё, но я всё сижу и плачу, вот сейчас, например, смотрю трибьют Бейонсе Майклу, дрожащей рукой и на корявую камеру снятый в Москве, и очень плачу. Я не могу успокоиться, и никто не может успокоиться, потому что Майкл самый прекрасный на свете грустный, несчастный принц. Важнее ничего быть не может. I pray it won’t fade away.

Сегодня появился Мика. Он однажды чуть не задавил меня машиной, мне было 15 или 16 лет, а теперь я даже не знаю, как ему позвонить — он путешествует и что-то ищет. Но иногда Мика случается, и это хорошо, потому что друг из меня всё равно никакой, а так я ничего не должна ему, а он мне, и мы просто изредка держимся за руки. Так вот, Мика сказал, что я выгляжу наиболее счастливой из всех им виденных. Мика видел меня много, не во временном, а качественно, он знает. Мы пили вино, а потом пешком меня провожать, и я заплакала на улице, потому что у меня так много безбрежного счастья с молочной пенкой сверху, которую я всё снимаю, и пока нельзя пить, и Мика положил мне ладонь на глаза, и сказал, что мне совсем 17 лет сейчас, и я прекрасна.

И я успокоилась.

Но почему я тогда не могу уснуть в семь утра, если всё так, почему я волнуюсь, как умная Эльза, почему переживаю эмпирическую катастрофу? Хотя, конечно, в 17 лет тоже не засыпала. Но, Мика, скажи мне, разве это и есть то, чего мы так ждали в 2002 году, просиживая часами в чёрной трёшке с защёлкнутыми дверями, пока пьяные Стефан с Яном ссорились и дрались, пока всегда весёлая Сашенька вела сонных Яника и Лёлика в Микс, пока безумная Вика растворялась где-то в сумраке, пока милый, глупый Антон просто спал? Мы затем просиживали часами вдвоём в салоне, в котором пахло моей клубничной жевачкой и твоими сигаретами, затем мечтали о великой константе, которая наступит, как только от нас перестанут чего-то требовать, и свобода, липкая, но скользкая, тягучая, текучая, как желе, застынет на ладони?

Мика, я не понимаю. Я не дожила?

Или настоящее вовсе не у нас, а у них, других, которые, будто бы, не стерпели. Мы привелигерованы, ты меняешь города, оставляя в каждом из них по мужчине с волосатыми руками и твердой линией подбородка, — они как один глотают занакс, — а я предпринимаю попытки, разминаюсь перед прыжком, упаковываю в чемоданчик бритвенный станок и кусок мыла, я устраиваю спектакль в уездном театре, люди, львы, орлы и куропатки, жареный карась. Но наши друзья, которые куда-то делись, и которых мы больше не увидим никогда, наверное, им ли не лучше? Вика, вроде, в Китае, пропадает среди станков и шелковых червей, Стефан в неизвестном нам монастыре, припорошен, укрыт обваливишимся хоругвями. Мы не можем придумать им историй, ни грустных, ни веселых, потому что они устроились в неизвестности, а это лучше всего, — не может ведь быть чем-то плохим то, что лучше смерти. Но мне интересно всё равно, они хотя бы для себя нашлись?

Мы тогда, в 2002 с тобой слушали на рипите “when you come near to me, I go away” — потому что так и есть, мы, не только мы с тобой, вообще все, мы всё время друг от друга уходим, потому что лучше быть далеко, чем рядом, так всё видно. И когда я сегодня рассказала, как наконец-то случилось кое-что, как девочка-немка с невозможным именем Надиа заставила меня написать сжатый сценарий “Ястреба без головы” в десять страниц, ты же знал, что это важно, а я вдруг узнала, что Винсент — это ты, и я когда-то была твоей сумасшедшей девочкой в плаще на улице, но всё было напрасно, и ты не хотел, и я ушла по брусчатке, а может и по обычному плоскому асфальту и мне просто хочется, чтобы по брусчатке, потому что слово такое, что сразу как будто подпрыгиваешь, и так веселей уходить.

Но сейчас я не хочу уходить. Мне бы хотелось быть с Ваней.

Catchpole & Rye

Photo by Tanya Alekseeva.

Мне единственное вот жалко, что тогда, в Консерватории, у тебя не было в фотоаппарате плёнки и отщелканные портреты нам только показались.

Моё детство южная готика мне два годика точнее ещё полтора вокруг сад запутанная трава она не чёрно-белая была а зелёная и забор зелёный и кукуруза в принципе тоже я специально вспоминаю цвета мне кажется это поможет почувствовать себя там на этой пыльной дорожке я жадная плохая девочка иду выгонять маму из своего надувного бассейна в рыбку мама сама девочка очень хорошенькая коленки уже женские ранки ссадинки зажили загар разлился дал цвет опять цвет замшевый нежный с персиком цвет и мы не знаем того ужаса что будет переходный возраст или кризис средних лет нет нет нет я ещё маленькая я ничего не понимаю значит не чувствую значит никаких моральных суждений маму выгнать из бассейна чтобы самой купаться мама в бассейне плавает рыбкой я плавлюсь на воздухе силуэт маленький зыбкий в руках кукуруза привет никита сергеевич я даже похожа в каждом ребёнке спит партийный лидер в некоторых вот во мне в дубовицкой кате вовсе не засыпает это видно особенно на работе или даже в дружбе со мной сложно я человек страшный говорят гитлер в юбке но на гитлера я не похожа внешне а моя бабушка сама в принципе лидер ну это так кстати была народным депутатом получала на сахалине мандаты растеряла все потом потом стала учительница русского и литературы обязательно литературы потому что поддерживала дедушку своё крепкое хозяйство кролики нутрики куры две дочери две внучки а дедушка пил хотя главный учитель математики в городе уважаемый человек дед мечтал чтобы я была мальчиком планировал что родится казбек и ещё меня хорошему учил стишкам из кабачков вырезать младенцев трусы на голову надевать и бегать и бабушка живая а дедушка умер в 89-м году он мне снится подходит худой ужасно и изможденный и видно что я ему не понравилась и он разочаровался и уходит и я в отчаянии просыпаюсь и безнадежности полной тоски волны стоячая речка болотце хочется нравиться дедушке хочется делать всё правильно а вот было же легче вот катя маленькая кате полтора года катя смеётся катя в себе уверена впереди перед катей огромный мир и частный дом в один этаж две комнаты туалет снаружи и летняя кухня я так это ясно вижу и скучаю и детство во мне пухнет скоро полезет стеарином или глянцевой слизью как когда около фундамента дома вот этого травили слизней посыпали солью а они умирали горсточкой мускул и только и оставался что след сверкающий как будто с детскими аппликациями заигрались и клеем с блёсточками по асфальту прошлись невидимой рукой и сколько безупречных с неоновыми прожилками желейных слизней погибло и где моё детство и где мой покой.

August 1988, Labinsk, Krasnodar region, USSR.

Katya Kazbek, 2009.