Marie Öhman in Hugo och Josefin, dir. Kjell Grede, 1967.

Моё детство южная готика мне два годика точнее ещё полтора вокруг сад запутанная трава она не чёрно-белая была а зелёная и забор зелёный и кукуруза в принципе тоже я специально вспоминаю цвета мне кажется это поможет почувствовать себя там на этой пыльной дорожке я жадная плохая девочка иду выгонять маму из своего надувного бассейна в рыбку мама сама девочка очень хорошенькая коленки уже женские ранки ссадинки зажили загар разлился дал цвет опять цвет замшевый нежный с персиком цвет и мы не знаем того ужаса что будет переходный возраст или кризис средних лет нет нет нет я ещё маленькая я ничего не понимаю значит не чувствую значит никаких моральных суждений маму выгнать из бассейна чтобы самой купаться мама в бассейне плавает рыбкой я плавлюсь на воздухе силуэт маленький зыбкий в руках кукуруза привет никита сергеевич я даже похожа в каждом ребёнке спит партийный лидер в некоторых вот во мне в дубовицкой кате вовсе не засыпает это видно особенно на работе или даже в дружбе со мной сложно я человек страшный говорят гитлер в юбке но на гитлера я не похожа внешне а моя бабушка сама в принципе лидер ну это так кстати была народным депутатом получала на сахалине мандаты растеряла все потом потом стала учительница русского и литературы обязательно литературы потому что поддерживала дедушку своё крепкое хозяйство кролики нутрики куры две дочери две внучки а дедушка пил хотя главный учитель математики в городе уважаемый человек дед мечтал чтобы я была мальчиком планировал что родится казбек и ещё меня хорошему учил стишкам из кабачков вырезать младенцев трусы на голову надевать и бегать и бабушка живая а дедушка умер в 89-м году он мне снится подходит худой ужасно и изможденный и видно что я ему не понравилась и он разочаровался и уходит и я в отчаянии просыпаюсь и безнадежности полной тоски волны стоячая речка болотце хочется нравиться дедушке хочется делать всё правильно а вот было же легче вот катя маленькая кате полтора года катя смеётся катя в себе уверена впереди перед катей огромный мир и частный дом в один этаж две комнаты туалет снаружи и летняя кухня я так это ясно вижу и скучаю и детство во мне пухнет скоро полезет стеарином или глянцевой слизью как когда около фундамента дома вот этого травили слизней посыпали солью а они умирали горсточкой мускул и только и оставался что след сверкающий как будто с детскими аппликациями заигрались и клеем с блёсточками по асфальту прошлись невидимой рукой и сколько безупречных с неоновыми прожилками желейных слизней погибло и где моё детство и где мой покой.

August 1988, Labinsk, Krasnodar region, USSR.

И пишу тебе письмо. Милый татарчонок, спасибо за цветы.
Комната вся надушена и продушена, спать не шла, так было жалко от них уйти.
В этой нелепой комнате с колоннами, оружием, совой я чувствую себя дома.
Мне принадлежит в ней тепло, запах и тишина.
Я унесу их, как отражение в зеркале; уйдешь — и нет их, вернулась, взглянула — они опять тут.
И не веришь, что только тобою они живут в зеркале.
Больше всего мне сейчас хочется, чтобы было лето, чтобы всего, что было, — не было.
Чтобы я была молодая и крепкая.
Тогда бы из смеси крокодила с ребенком остался бы только ребенок, и я была бы счастлива.
Я не роковая женщина, я — Аля, розовая и пухлая.
Вот и все.

Целую, сплю.
Аля

Виктор Шкловский, “Zoo. Письма не о любви или третья Элоиза”.