Мы провели первую неделю 2010 года, не делая абсолютно ничего. Ну, то есть, спали до пяти вечера, пили бесконечно вино и иногда бурбон, готовили печеную свеклу и курицу с лимоном в жопе, смотрели Arrested Development и мультики, разговаривали — почти только друг с другом. Социализировались мы лишь с мамой и Бубликом. Были в филиале Дорогомиловского рынка (ужасно неуклюжее предприятие, маринованный чеснок, рядом продают Бентли) и на паре морозных прогулок в валенках. Сегодня моя первая ночь в этом году без Вани, и это жутко неудобно во всём, в первую очередь тактильно. Мне кажется, я вросла в лунку, которая у него между плечами и подбородком, и отдельно существовать не могу. То есть могу, конечно, но в этом так же мало интереса, как если из паззла, сложенного в крутую картинку, вытащить кусок и оставить его валяться в одиночестве. Подумать только, а ведь я только вчера радовалась, что Ваня спит на два часа больше, чем я, и можно спокойно есть творожную массу и смотреть наивные и малосодержательные фильмы конца 19-ого века.

Больше бездельничать невозможно, но это даже хорошо, потому что у меня силы, и вообще четыре проекта, которые надо вести. И диплом, который надо писать. А ещё мне надо придумать интерьер в квартиру, которая, правда, за желтой кирпичной дорогой разве что, вот настоящий arrested development. Но это всё важно очень, это строительство крепости из подушек, в которой я буду жить и обороняться, потому что через четыре с половиной месяца я, в каком-нибудь суперкрутом платье, в последний раз выйду из голубенькой дверки в пятнадцатом округе Парижа, получу на руки диплом, напьюсь с однокурсничками и, hopefully, Ваней, и наконец начнётся настоящая прекрасная жизнь. Ну, это не в смысле “доживём до понедельника”. Просто я из тех, кто больше всего ненавидит находиться в пути, в подвешенном состоянии, и как самый невыносимый ребенок на свете то и дело спрашивает: “Are we there yet?” We’ll be there. Всего четыре с половиной месяца.

О, как я хочу отлично подготовиться к этому. Стать свежей девочкой, которая весело, длинной палкой подгоняет под горку колесо нуля, и начинает с него. Я представляю себя обеими ногами на земле, где-то, где с одной стороны выкрашенная граффити стена, с другой — сетчатая ограда, с третьей — океан, с четвертой — бесконечная асфальтовая дорога. И всё это нигде. Значит, домой я поеду на скейтборде.

Это очень девчачий пост. Вообще мне обычно за такие стыдно. Но я тут почитала блог П., своей однокурсницы из Нью-Йорка, — он называется “Война с проёбом”, и вообще такое становление наглядное, ну, bildungsroman с джек дениелсом и в Ист-Вилладж, мне ужасно понравилось. И война с проёбом — это единственный возможный способ жить, по-моему. Если под юбочку не дует ветер из бездны, всё как-то зря. Вот и я не знаю, почему бы об этом не рассказывать. Тем более, что недавно, но в прошлом году, у нас с Ваней был очередной важный разговор, и тут я провалилась в пучину своего юношеского нигилизма и стала трагически молчать. И не отвечать на ванины бесконечные вопросы: “О чём ты думаешь?” Канючила, мол, ни о чем. А Ваня сказал: “Если ты молчишь, это не может быть ни о чем”, и завоевал меня, поднял флаг, и унес трофеем моё сердце в формалине, и початок селезёнки, и почечки. Ему не нравятся татуировки, а то бы я сделала в честь этого момента надпись на запястье. Ведь даже если мы рассоримся, то, что он верил однажды в меня, двадцати трёх лет, оглядывающуюся в растерянности, цепляющуюся руками за голый воздух, не в силах найти обо что опереться, пока иду по канату — совершенно бессмертно.

Впрочем, наверное, я всё-таки её сделаю. Потом. В Бруклине. Маленькую. Ваня, прости. Но это почти как если бы я впитала тебя в свои поры — а мне очень хочется. Без этого не утолить.

Photo by amazing Laurel Fiszer.

Photo by Tanya Alekseeva.

Thanks to Anne Wiazemsky for her derriere.

By Sasha Chistyakov.

Моё детство южная готика мне два годика точнее ещё полтора вокруг сад запутанная трава она не чёрно-белая была а зелёная и забор зелёный и кукуруза в принципе тоже я специально вспоминаю цвета мне кажется это поможет почувствовать себя там на этой пыльной дорожке я жадная плохая девочка иду выгонять маму из своего надувного бассейна в рыбку мама сама девочка очень хорошенькая коленки уже женские ранки ссадинки зажили загар разлился дал цвет опять цвет замшевый нежный с персиком цвет и мы не знаем того ужаса что будет переходный возраст или кризис средних лет нет нет нет я ещё маленькая я ничего не понимаю значит не чувствую значит никаких моральных суждений маму выгнать из бассейна чтобы самой купаться мама в бассейне плавает рыбкой я плавлюсь на воздухе силуэт маленький зыбкий в руках кукуруза привет никита сергеевич я даже похожа в каждом ребёнке спит партийный лидер в некоторых вот во мне в дубовицкой кате вовсе не засыпает это видно особенно на работе или даже в дружбе со мной сложно я человек страшный говорят гитлер в юбке но на гитлера я не похожа внешне а моя бабушка сама в принципе лидер ну это так кстати была народным депутатом получала на сахалине мандаты растеряла все потом потом стала учительница русского и литературы обязательно литературы потому что поддерживала дедушку своё крепкое хозяйство кролики нутрики куры две дочери две внучки а дедушка пил хотя главный учитель математики в городе уважаемый человек дед мечтал чтобы я была мальчиком планировал что родится казбек и ещё меня хорошему учил стишкам из кабачков вырезать младенцев трусы на голову надевать и бегать и бабушка живая а дедушка умер в 89-м году он мне снится подходит худой ужасно и изможденный и видно что я ему не понравилась и он разочаровался и уходит и я в отчаянии просыпаюсь и безнадежности полной тоски волны стоячая речка болотце хочется нравиться дедушке хочется делать всё правильно а вот было же легче вот катя маленькая кате полтора года катя смеётся катя в себе уверена впереди перед катей огромный мир и частный дом в один этаж две комнаты туалет снаружи и летняя кухня я так это ясно вижу и скучаю и детство во мне пухнет скоро полезет стеарином или глянцевой слизью как когда около фундамента дома вот этого травили слизней посыпали солью а они умирали горсточкой мускул и только и оставался что след сверкающий как будто с детскими аппликациями заигрались и клеем с блёсточками по асфальту прошлись невидимой рукой и сколько безупречных с неоновыми прожилками желейных слизней погибло и где моё детство и где мой покой.

August 1988, Labinsk, Krasnodar region, USSR.

Не знаю, как там Барак Обама, а вот мы смогли. Баранка нашла отличную хозяйку, чудесную девушку Ину Тундру. Будет теперь наша красавица и умница жить в самом центре Москвы, гулять по бульварам и дружить с ининой маленькой дочкой. А мы будем заходить в гости — с гостинцами! Сушёными свиными пятачками, например. Баранка ведь мелочь совсем, у неё молочные зубки режутся, надо что-то постоянно грызть. Она и грызёт: первым делом взяла с собой к Ине любимую косточку.

А также ошейник против блох, который мама Танечка с Ваней на неё надели, чтобы никто шоколадную шкурку не кусал.

Ине же мы понарассказывали столько всего про воспитание собак, что она, кажется, теперь может быть профессором кинологии.

На новом месте Баранке очень понравилось. Она сразу облюбовала себе баранью шкуру, то ли по созвучию, то ли по сочетанию удовольствий: и валяешься, и грызёшь одновременно. Что ещё надо щенку?

Ребята, я очень рада, что всё так, и что хорошая собака нашла хорошего человека, своего и главного. Спасибо большое всем, кто делал кросспост, кто рассказывал знакомым, кто волновался, кто помогал. Спасибо Франте за то, что мы одинаково думаем. Спасибо маме Танечке за то, что, несмотря на эмоциональную тяжесть, помогала и покрывала — и меня перед папой, и расходы. И спасибо Ване за то, что он со мной, за меня и такой вообще, мой Ваня.

Мы вернулись в пустую квартиру моих родителей сиротками. Как-то пусто без мисок с кормом и раскиданных косточек. Странно без мокрого щенячьего носа. Но мы знаем, всё правильно, всё так и должно быть.

Что же, ура! И чтобы у Баранки с Иной было всё счастье на свете.

By Mark Gogov.