Мы провели первую неделю 2010 года, не делая абсолютно ничего. Ну, то есть, спали до пяти вечера, пили бесконечно вино и иногда бурбон, готовили печеную свеклу и курицу с лимоном в жопе, смотрели Arrested Development и мультики, разговаривали — почти только друг с другом. Социализировались мы лишь с мамой и Бубликом. Были в филиале Дорогомиловского рынка (ужасно неуклюжее предприятие, маринованный чеснок, рядом продают Бентли) и на паре морозных прогулок в валенках. Сегодня моя первая ночь в этом году без Вани, и это жутко неудобно во всём, в первую очередь тактильно. Мне кажется, я вросла в лунку, которая у него между плечами и подбородком, и отдельно существовать не могу. То есть могу, конечно, но в этом так же мало интереса, как если из паззла, сложенного в крутую картинку, вытащить кусок и оставить его валяться в одиночестве. Подумать только, а ведь я только вчера радовалась, что Ваня спит на два часа больше, чем я, и можно спокойно есть творожную массу и смотреть наивные и малосодержательные фильмы конца 19-ого века.

Больше бездельничать невозможно, но это даже хорошо, потому что у меня силы, и вообще четыре проекта, которые надо вести. И диплом, который надо писать. А ещё мне надо придумать интерьер в квартиру, которая, правда, за желтой кирпичной дорогой разве что, вот настоящий arrested development. Но это всё важно очень, это строительство крепости из подушек, в которой я буду жить и обороняться, потому что через четыре с половиной месяца я, в каком-нибудь суперкрутом платье, в последний раз выйду из голубенькой дверки в пятнадцатом округе Парижа, получу на руки диплом, напьюсь с однокурсничками и, hopefully, Ваней, и наконец начнётся настоящая прекрасная жизнь. Ну, это не в смысле “доживём до понедельника”. Просто я из тех, кто больше всего ненавидит находиться в пути, в подвешенном состоянии, и как самый невыносимый ребенок на свете то и дело спрашивает: “Are we there yet?” We’ll be there. Всего четыре с половиной месяца.

О, как я хочу отлично подготовиться к этому. Стать свежей девочкой, которая весело, длинной палкой подгоняет под горку колесо нуля, и начинает с него. Я представляю себя обеими ногами на земле, где-то, где с одной стороны выкрашенная граффити стена, с другой — сетчатая ограда, с третьей — океан, с четвертой — бесконечная асфальтовая дорога. И всё это нигде. Значит, домой я поеду на скейтборде.

Это очень девчачий пост. Вообще мне обычно за такие стыдно. Но я тут почитала блог П., своей однокурсницы из Нью-Йорка, — он называется “Война с проёбом”, и вообще такое становление наглядное, ну, bildungsroman с джек дениелсом и в Ист-Вилладж, мне ужасно понравилось. И война с проёбом — это единственный возможный способ жить, по-моему. Если под юбочку не дует ветер из бездны, всё как-то зря. Вот и я не знаю, почему бы об этом не рассказывать. Тем более, что недавно, но в прошлом году, у нас с Ваней был очередной важный разговор, и тут я провалилась в пучину своего юношеского нигилизма и стала трагически молчать. И не отвечать на ванины бесконечные вопросы: “О чём ты думаешь?” Канючила, мол, ни о чем. А Ваня сказал: “Если ты молчишь, это не может быть ни о чем”, и завоевал меня, поднял флаг, и унес трофеем моё сердце в формалине, и початок селезёнки, и почечки. Ему не нравятся татуировки, а то бы я сделала в честь этого момента надпись на запястье. Ведь даже если мы рассоримся, то, что он верил однажды в меня, двадцати трёх лет, оглядывающуюся в растерянности, цепляющуюся руками за голый воздух, не в силах найти обо что опереться, пока иду по канату — совершенно бессмертно.

Впрочем, наверное, я всё-таки её сделаю. Потом. В Бруклине. Маленькую. Ваня, прости. Но это почти как если бы я впитала тебя в свои поры — а мне очень хочется. Без этого не утолить.

Photo by amazing Laurel Fiszer.

После близости она вдруг вскочила с постели, полуголая, накинув его пальто, сымпровизировала очаровательный дикарский танец, пародирующий все современные танцы. И танец этот, приперченный насмешкой, пародируя пародийную свободу современных танцев, приобретал истинную свободу и смысл. Пальто, как бы ликуя и одобряя ее, взлетало и болталось на ней. И она кружилась по комнатке, хорошея и хорошея и каждым движением доказывая неисчерпаемость комических оттенков не только танца, но и всей жизни.

Фазиль Искандер, “Молодой архитектор и красотка”

Хотела написать про велосипед и платьице пережила момент пропустила и что получается

получается лежать на снегу голой в минус тридцать есть снег и ни разу не простудиться хотя утром в школу но не ляжешь даже будешь читать черного сашу или цветаеву марину ну что ещё девочке семнадцати с половиной когда мальчик ресниц нет длинней расстояния нет короче сидя на корточках на тумбочке ночью на тебя дрочит а другой губу прокусывает до крови и вместе поклоняться кибеле навсегда остаться без тела потерять одного другого

получается сладость страданий которая дольче доленте ну мне так сказали когда смешивается день с ночью давай историю срежем пусть будет короче и тебя развлекают где вкус и совесть бог весть визбор и бродский а ты вообще дурочка и он какой-то уродский но давай сделаем вид хотя бы на три минуты что мы здесь вместе как будто и вместе можем заплакать только ноги промокли в нью-йорке тоже ужасная слякоть удивляется алексей герман младший на рождественке ставим палатку пусть найдётся любой пропавший и падший и даже нашедший и отпустишь бороду сделаешь вид что так легче

получается очень смешно если честно пускаюсь танцевать под рика эстли а потом закатываю вселенную в одну точку но не позволяю себе плоскость преумножить в барочную где-то рядом размахивают пером которое в смысле нож а не как у маржелы и пушкина а кинг-конг машет девушкой но какой душка он и рассказывает как не мешать гашиш с водкой не слушать группу зе резидентс на рояле избегать пить самбуку и катание на лодках и не знать что бога нет или тебе его просто не дали не отвалили в порядке обычной столовской раздачи неказистый несчастный и жалкий отомщу хочешь увековечу тебя неудачник

получается шум и ярость не чувствовала но старалась стелла стелла кричит за оконной рамой поворачиваться не будем не может никто не может даже барак обама заставить меня поверить в такую-то пьесу тетенька под ручку берет ведет на невский что-то там лопочет я не чувствую горошинку я уберпринцесса и простите вирджиния за вами больше ни разу сами разбирайтесь алопеция ли заразна нам не по пути меня ждут вышки книжки наконец нежная мерзость телемаха мой личный штат айдахо а ещё мне нужен труп можно не айседоры дункан можно просто но необходим страшно я выбрала вас целую вам ручки со всей безнадежность искренно ваша мария каллас

получается какой-то голем я его леплю превозмогая усталость глиной выстилаю полость невозможно уже заебалась какая разница маленький член или больше положенного всё равно радость лишь избиением преумноженная хотя рыдала конечно порочная как в рассказе чехова или в стихотворении агнии барто на скамейке ждала урожая дождалась оказалось не то оказалось мало оказалось снова иехуда яблочный пирог украдкой и сигареты моя голова на блюде вместо глаз черные маслины и яблоко конечно во рту жареный поросенок взял и снизверг из рая человечество вот изверг ату его ату

получается что уже глаза светлеют море волнуется раз мне не страшно за кроликом в лаз там полки орлы куропатки всё как обычно у меня панталончики верх неприличия и кролик как у донни дарко обезображенный а хором сет роган и какие-то мальчики в лохмотьях но напомаженые я наверное не переживу эту вечность проглочу одной шоколадкой как когда-то путь млечный и потеряюсь на узкой тропинке мне придётся жить в утлой лачужке разделывать нутрий на тушки и норок на шубки и уздечку губками я буду как саймон по пляжу в отливе распластанный на коленках разбитых пластыри но счастлива я прогнулась причудливо мне двадцать три море будь другом замри