Гала была скульптором, но в основном халявила посмертными масками, которые неожиданно оказались на пике моды в середине девяностых. Работать приходилось и в моргах, и у покойных дома — большую часть клиентуры составляли бандиты. Обычно их задевала вражеская пуля и свита доставляла домой, в уютную постельку — завитое дерево, позолота и красный, непременно, атлас — умирать. Там Гала со своей обыкновенной невозмутимостью и делала гипсовый слепок с недвижимого, утомленного своей силой, лица. Мите это показалось страшно интересным, и он стал методично канючить, чтобы она его научила, а потом и взяла с собой — попробовать.

Когда Гала наконец согласилась, выдалась очень неудачная неделя у важного мужчины Михаила Эрденишвили, также известного, как Булат. Его уложили подло, на кладбище, где Булат навещал свою любимую бабушку Софико. Бабушка Софико когда-то учила маленького трогательного Мишу русскому языку и готовила ему сочные хачапури. Поднявшись в Москве, благодарный внук, давно оплывший и уже не такой трогательный, перевёз бабушку к себе на Ленинский, Но бабушка Софико затосковала по Тбилиси и умерла, рыхлый Булат горячо рыдал на похоронах и распорядился, чтобы памятник был по-первому разряду. На сдаче памятника его, беззащитно рефлексирующего о бесцельности существования, и подкараулили враги. Стрелка телохранители застрелили следующим, но что толку ? Умирал Булат четыре часа, из которых последние два — на красном атласе, держа за руку дочку Тамару.

Тамара же, прозрачная девочка тринадцати лет, одетая не по возрасту модно и строго, встречала Галу и Митю на следующий день. Митенька с каким-то неуместным удовольствием заметил, как этой девочке к лицу черные круги под глазами и как неподходяще к случаю и громко стучат о дорогой паркет её каблучки. Тамара отвела художницу и Митю к отцу, и всё время, пока они работали, стояла неподвижно, скрестив руки на груди и уставившись на процесс отсутствующим, немигающим взглядом. Гала, привыкшая к тому, что скорбящие часто упиваются своей потерей и стараются усугубить грусть, даже не замечала призрака девочки. Митя же разволновался и всё думал, как бы нарушить ледяной штиль, стоящий в комнате. Но не стал, застеснялся. К тому же, в девочке Тамаре было что-то мрачное, горькое — а главное, осознанное, — и Мите было страшно с ней связываться.

Гала разрешила ему проделать большую часть работы, и только нежно помогала. Митя вдоволь натренировался у них дома на лизиных старых куклах, наделав круглых слепков, похожих на лица неваляшек, — Гала их потом ещё по-клоунски разрисовала и развесила у себя на кухне. С человеком, впрочем, дело было совсем другое. Булат был восковым и упругим, но податливым, и прикасаться к лицу мертвого человека оказалось необыкновенно — и необыкновенно приятно. Что-то похожее с Митей было только однажды, когда он, пятилетний, пошёл с мамой на рынок, и встретил там свиную голову. Ребёнок с таким упоением тыкал маленьким пальчиком в пятак и поникшие уши, что продавец отдал им голову бесплатно. Всю дорогу домой, даже в троллейбусе, Митя трогал желтеющую плоть свиньи и сравнивал её с шершавой поверхностью пергамента, в которую голова была небрежно завернута. Впоследствии, он часто думал о своих чувствах в тот момент — и эротическое отметал сразу. Скорее это было любовное удивление смертью и текстурой.

Попробовать снять посмертный слепок Митенька захотел именно с надеждой повторить давнее ощущение. И вот прикоснувшись кончиками пальцев к холодным губам Булата, опасаясь задержаться надолго и вывести Тамару из её полусна, он почувствовал такую нестерпимую боль красоты, какую в нём не вызывала до этого ни «женщина» де Кунинга, ни какая-либо другая картина — да и вообще ничто в жизни. Накладывая вазелин, потом слои гипса, он не мог ровно дышать, и это было неудобно в абсолютно тихой комнате, и так близко от лица Галы. Она, впрочем, подумала, что Митя волнуется и успокаивающим жестом пожала ему запястье.

Слепок, самому Мите на удивление, вышел безупречным. Тамара словно по инерции заплатила за работу, сомнамбулой проводила Митю с Галой до дверей, и выпустила в мартовский мороз. Гала, обматываясь платком в крупных цветах, принялась хвалить мальчика за отличную работу, на что Митя лишь задумчиво щурил глаза. У него в руках, в бордовом пластиковом пакете, лежал слепок, который только что касался смерти, а теперь вот здесь, на улице, в дурацком хороводе бодрых фонарей, где холодный воздух пробирает так, что сложно не задышать и не ожить. Хрупкость гипсовой кромки завораживала и всю дорогу, пока они ехали в метро, а потом шли по заснеженной дороге, где каждый новый шаг был первым — так задувало, Митя совал руку в пакет и трогал слепок, как тогда свиную морду, словно хотел удостовериться, что он на месте, не делся никуда и не даст упустить под пальцами стылое небиение смерти.

Продолжение следует.

У одного из друзей Сергея Николаевича была жена-художница. Выделывалась, громко смеялась и курила папиросы. Просила называть её Гала. Митя её смущался, особенно после того, как она обозначила, будто невзначай, что не носит трусов. Очень хотелось проверить, и в то же время страшно веяло от неё женщиной, а женщин после Вороновой он не знал и не хотел. Пытался было однажды попробовать с однокурсницей, в пику историку, с которым состоялась ссора, но девчонка ныла, что сначала хочет в клуб на танцы. Митя согласился, купил ей в баре мартини и возненавидел. Всю ночь протанцевал один, истерически, под незатейливую поп-музыку. Очень понравилось. Снова прослыл импотентом.

Тем не менее, Гала, сияющая зелёными в густой подводке глазами, казалась всё более неотвратимой. Однажды пожаловалась на бестолковость быта, пока муж в командировке: и Митя неожиданно вызвался помочь снять для стирки шторы. Ехал на другой конец Москвы в липком кошмаре. Как на охоту на волка ехал. Но Гала встретила ненакрашенной, сонной, приветливой и в халатике. Под халатом у неё была острая грудь и наколка. Но это потом выяснилось. Сначала ребёнка, серьёзную десятилетнюю Лизу, отправили гулять, сначала сняли шторы.

Секс Мите не понравился. Женщина цеплялась, но не могла схватить. Разрешала, но не принуждала. Ощущения были, как от ванны с водой температуры тела: погружение есть, но нет разницы. А потом Гала страшно закатила глаза, судорожно дёрнулась и прошептала: «сынок». Через Митю прошло электричество. Он уткнулся лицом в смуглую, едва не впалую грудь художницы и горячо, со всхлипами, совсем как ребёнок, зарыдал. Они лежали в предсумеречной темноте комнаты очень скульптурно. Схваченный счастливым безумием, Митя всё жался к телу, с которого в свою очередь капали его терпкие слёзы, и смотрел на внутренней стороне розовых век раскадровку плача Елены Викторовны.

— Мамочка, — прерывисто прошептал.

Гала гладила его по голове.

Потом, конечно, Митеньке стало стыдно. Но Гала с совершенно непринужденным видом приготовила поесть какие-то необыкновенные макароны, достойные даже названия «паста» и поцеловала в лобик. Было приятно и вкусно, Гала улыбалась, причём и Митеньке и вернувшейся с прогулки Лизе совершенно одинаково. После ужина собирались смотреть слайды с работами американских художников шестидесятых: в рамках культурного образования Лизы. Митя, конечно, немного разбирался, но всё же на слайде с пучеглазой тётенькой де Кунинга разволновался. В мире столько красоты — и он только что снова стал к ней ближе.

Митя с Галой выработали удобную и приятную обоим модель отношений. Когда мужа-историка не было дома, а Лиза меланхолично слонялась по двору со своей чудовищно толстой наперсницей, они занимались любовью, притворяясь, что у них инцест. В остальное время художница занималась культурным развитием мальчика и водила его с собой на мероприятия. Муж-историк смотрел на это сквозь пальцы: на художественные шабаши ходить ему не нравилось, а нравилось дома копаться в научных трудах, печатать на машинке, читать лекции студентам с немытыми волосами и потом отмечать это с коллегами. Ещё у мужа-историка не было руки и был высокий порог терпения. Но когда Гала перестала ныть, что он заставляет её скучать и тускнеть, муж-историк почувствовал необыкновенный комфорт. Связав это с присутствием в доме худенького взъерошенного паренька, он сам стал звать Митю в гости.

Продолжение следует.

На первом курсе Митя впервые отдался. Это оказалось важным шагом в его жизни. Случилось так: в зимнем автобусе случайно встретились с школьным учителем истории. Слово за слово, и поступило предложение выпить чаю с сегодняшним курабье, тут рядом. Митя клюнул. Курабье и впрям оказалось свежайшим, и Митя потупившись тыкал кончиком мизинца в кружочек клейкого джема, оставляя на блестящей поверхности рябь. Учитель, Сергей Николаевич, наблюдая за этим, тревожно дышал. Он был бледен, кудряв и в тепле источал нестерпимый запах шерсти. То ли густая чёрная борода, то ли свитер в ромбик. Раздеться не успели. Потом Митя доел курабье и решил, что не стоит смущаться. Остался ночевать у историка голышом.

Сергей Николаевич во сне лез обниматься и называл Митюшенькой. Это было ново и непонятно, но Митя так рассудил, что ничего. Утром историк предложил помочь с учебой, потом снова овладел Митей и больно крутил соски. Закрутился и роман, вокруг курабье и бесплатных рефератов. Сергей Николаевич был измучен двадцатилетней дрочкой на вереницей сменяющихся учеников, и от такого счастья очутился на грани нервного срыва. То захлёбывался от восторга, проводя по грязновато-русым волосам мальчика, то в иступленной страстью злобе стегал невесть откуда взявшимся хлыстом. Это Мите, кстати, нравилось. Он по-матерински мучительно закусывал губу и сладостно представлял себе историю с отцовской поркой. Вот почему, оказывается, пришлось тогда вдавиться в колено Фёдора Михайловича, что есть сил. Интересно, а что бы сказал отец, если бы знал, когда именно сын о нём вспоминает?

Как только учитель начал стирать мальчику носки, Митя переехал с Таганки к нему в Коньково. Дома сказал правду. Мать зарыдала о разлуке и невозможности ожидать внуков. Бабушка округлила глаза и не смогла найти соответствующий раздел в собственной системе ценностей. Фёдор Михайлович заорал и велел педераста на порог дома не пускать. На лестничную клетку вслед за уходящим мальчиком полетели, шурша страницами, Селин и Бэрроуз. Потом выбежала мать и дала пакет с пирожками. Половина с мясом, и по четверти с капустой и яблоками. Вечером они с историком ели эти пирожки и читали наперебой «Смерть в кредит». Митя поймал себя на том, что ничего не чувствует. Это тоже было, в принципе, ничего.

Учитель порхал вокруг Митеньки феей. Обустраивал его быт, давал карманные деньги, которые Митя никогда не мог потратить из-за отсутствия инициатив. Учеба в лингвистическом тоже легла на плечи историка, и он писал курсовые, пока Митя ел печенье, сидя на кровати, и читал книгу за книгой. Добиться от него отзывов о прочитанном было невозможно, но иногда он цитировал из книжек и приводил контраргументы. У историка в такие моменты наворачивались на глаза слёзы гордости. С гордостью же, словно на бал дебютанта, он ввёл любимого мальчика в компанию своих друзей-историков. Среди них Мите было приятно и тепло: вроде, люди, похожие на его бабушку, но сам он не вызывает у них недоуменного презрения. Он им, напротив, даже нравится. Самый младший, и, как установили, умница. Расхрабрившись, как воробей, которому подфартило отобрать у голубей хлебную корку, Митя стал даже воображать и жарко спорить.

Историкам щуплый мальчик и правда нравился, но сам по себе. Их с Сергеем Николаевичем симбиоз казался очевидным мезальянсом, когда мужчина в летах обхаживает молоденькую вертихвостку, а она строит глазки соседу по столу и старается подложить себе побольше мясной нарезки, навязчивому же своему кавалеру холодно протягивает руку для поцелуя. Мите и правда было удобно с историком и даже сладостно наедине, но оказалось, что на публике он его стесняется, особенно, если тот в своём свитере в ромбик. Каждую встречу с друзьями, захмелевший и растроганный Сергей Николаевич припадал губами к митиной макушке и восхищался. Это Митеньку коробило, и он потом долго тосковал и страдал из-за публичности момента.

Сначала Митя переживал, что эта эмоциональная брезгливость досталась ему по наследству, от отца-мещанина, и надо бы давить на корню. Через месяц он сообразил, что в принципе, эти вот поцелуи, это курабье, то, что историк ставит его своей девчонкой, это всё тоже мещанство, хотя меньшее, чем дома, но уже ему неподходящее. Значит, он нравственно преуспел, и возможно, даже слишком. Вырос из новой курточки и надо искать новую, лучше и модней. Это показалось Мите чудесным и занимательным, и он стал с восторгом ждать, когда же случится новая ступенька вверх. Его внимание к окружающему миру обострилось. Историк даже с нежностью и томлением заметил, что Митя стал осторожно-кокетливым. И тут же на всякий случай решил каждые выходные готовить митин любимый яблочный пирог. Вроде гарантии.

Митя взрослел и находил царящий дома быт отвратительным. В одиннадцать лет, зимой, он придумал с этим всем покончить и пытался попасть под трамвай, но потом представил, как бабушка на его нарушающий гармонию снежной природы труп поморщится, и пошёл в булочную давить батоны ложечкой. Бабушка, несмотря на напыщенность и чистоплюйство всё-таки была Мите ближе забитой матери и голиафствующего отца. Взаимности он в этом не находил: несмотря на чувство вины, бабушка не могла Митю полюбить искренне. Несимпатичный он какой-то стал, утратив младенческие и серафические качества, не их породы, хоть и светленький. Как офицер СС под трибуналом, — социальная ответственность назрела, но не скрыть отвращения к еврейству, — она никак не могла с Митенькой смириться. Относилась, как к временному мытарству. Надеялась, что выдурится с возрастом. Молчала, поджав губы.

C возрастом Митя не то чтобы выдурился. Остался небольшого роста, отрастил длинные волосы и бородку. (”Козёл с патлами!” – кричал Фёдор Михайлович) Терялся среди одноклассников в чёрных балахонах. Сам Митя носил футболки с символикой, например, со знаком мира (”Конечно, куда тебе, хуесосу, война!”) и мамину старую одежду: свитера, слаксы, пальто. В школе за это нещадно обижали. Отец рычал и грозился убийством. Бабушка старалась сделать так, чтобы Нинетта и Лизхен не застали внука дома. Мать в слабой надежде купила сыну немецкий костюм, но тот его выменял на кроссовки, как у героев сериала «Беверли Хиллз 90210». Носил и представлял себе, как катается на машине с Диланом. Вместо Дилана, почему-то, себя не представлял.

Ещё был сериал «Подростки с улицы Деграсси». А там — эпизод, когда один из героев, светловолосый мальчик, куда-то очень хотел попасть и поймал на шоссе попутку. Водитель автомобиля стал нахваливать ноги юного героя, наряженные в коротенькие по моде 90-х шорты.
— У тебя такие сильные ноги, — говорил он мальчику, сладострастно кося глазом.
Митенька ничего не понял, про растление малолетних не доcмотрел, но ясно осознал, что таким, как был, больше не проснётся. Пронзило. Долго искал повода повторить ситуацию в жизни. Однажды отец повёз его на автомобиле Москвич вешать люстру к двоюродной тёте Любе в Ясенево. Митя с наигранным любопытством закатил штатину и обнажил тонкую ногу в редком рыжеватом меху.
— У меня сильные ноги, мне кажется, отец.
Фёдор Михайлович покосился, но с отвращением. Ненависть к хилому, неспортивному отпрыску закипела вмиг. Достойного продолжения не вышло.

В следующий раз Митя попробовал повторить эпизод в школе, когда на день учителя старшеклассникам поручили шефство над младшими ребятами. Мите досталась меланхоличая десятилетняя Марина, девица не по годам спелая и высокая, ростом с Митю. У Марины был угреватый носик, толстая коса, широкий зад и бесстыдные бугорки под красной шерстяной водолазкой. Они занимались английским, который Митя случайно выучил, наслушавшись песен Дженис Джоплин, а Марина с упорством перезрелой идиотки не различала. Отчаявшись вдолбить девочке разницу между настоящими временами, М итя посмотрел на её коленки в серых рубчатых колготках и выдал заученную фразу про сильные ноги. Марина залилась румянцем и совсем перестала поддаваться обучению. Митя до конца 11-ого класса получал любовные записочки с кучей грамматических ошибок, но весьма фривольные по духу.

Окончил школу Митя с трудом. Не то, чтобы тупица, просто не до того было. В незанятое учебным тщанием время он читал Ницше и прочих, был замкнут. Сверхчеловеком становится не хотел: интеллектуальная почва не скультивировала в нём за себя ответственности. Да и был Митя какой-то безразличный совсем, его не брали даже соблазны и тлен. В тринадцать лет потрогал за грудь одноклассницу Воронову, и в этом была такая тоска, что Воронова потом долго дразнила импотентом. В пятнадцать лет научился пить водку, и сразу заскучал. В шестнадцать отцовский солдатский ремень выменял у дворовых ребят на стакан шалы. Был выпорот. Другим ремнём, конечно, парадным. И языки пламени по голому, в легком пушке заду, были Митеньке и то куда приятнее травки. Прочитанный Тимоти Лири не привёл никуда, потому что после истории с ремнём не давали денег. Вообще. Воровство же было слишком сложным социальным упражнением.

Планов на будущее у выпускника Мити не было. Ему нравилось сидеть у себя в комнате на кровати и читать, но в профессию это не складывалось. Тогда возникла угроза армии. Фёдор Михайлович приободрился, почувствовав, что, может, удастся-таки сделать из сына человека. Даже стал напевать в сортире. Елена Викторовна, словно актриса, прощупывающая характер новой своей героини, принялась загодя рыдать. Умоляла Митю идти поступать в какой-нибудь институт. Тот добродушно согласился и увязался за соседской девочкой на экзамен в университет дружбы народов. Впрочем, оказалось, что девочка под громким предлогом ехала в женскую консультацию делать аборт, и Мите пришлось ждать, пока её выскабливали. Соседская девочка умерла через неделю от обильных кровотечений. Митя никуда не поступил.

Митина бабушка же, чувствуя свою ответственность (”Может, иголка застряла в мозгах и сделала дебилом?”), надела нарядную блузку с глубоким декольте и вооружилась коньяком. Знакомый декан был давним поклонником, и отказать единственному внуку Вероньки, как он называл бабушку, не смог бы. Так Митя поступил в лингвистический институт. Там было много раскрашенных и благоухающих девиц, к которым Митя оставался равнодушен — они отвечали ему тем же, но из сочувствия, будто напитавшись бабушкиной виной, подкармливали пирожками.

Продолжение следует.

В детстве Митя проглотил иголку. Он был маленький и слабый, но в рот что не попадя совал. С урожаем было по-всякому. Отец только и раскидывал если грязные носки, мать всё держала при себе, изображая беспокойство. Душу Митя отводил в те дни, а точнее, вечера, когда его оставляли одного с бабушкой. Бабушка была из интеллигентных, и усердно вела светскую жизнь. Которую при печальных оказиях, когда приходилось сидеть с внуком, сублимировала за счёт телефонных звонков, долгих, томных и весьма рассеяных.

Абоненты, проходящие под мурлыкающими кличками – Нинетта, Лизхен и Клеопатенька, тоже были на пенсии, и готовы были слушать хоть целый день. Начиналось обычно с обсуждения недавнего похода в Филармонию, заканчивалось монологом о трудной жизни некогда красавицы, жены научного сотрудника, с дурой-дочерью, и гадким солдафоном, кирзачем необношенным, армейским индюком. Иногда бабушка произносила слова, которые говорить вслух при малолетнем внуке не пристало. Но Митя сам говорить тогда едва ли мог, и если что и понимал, то увлечен был более всего добычей обсасываемого.

Так как бабушка была из интеллигентных, она носки внуку не штопала — вышивала обычно какую-нибудь безделицу: инициалы семейного врача Христофора Христофоровича Херендзиса или букет георгин. Очки носила только дома, но и это не спасало, руки тряслись так, что ни в коем случае не продеть нитку через иглиное ушко. А Митя как назло был единственным ребёнком, с монополией на опасности и возможные причины детской смертности. Собирал крошки печенья курабье, корм для рыбок, пуговицы и шпильки с быстротой птицы-падальщика. И когда наконец, на третьем году бабушкиного сидельства, памятная иголка-таки вывалилась из украшенных перстнями нежных ручек, Митя был достаточно натренирован и сноровист, чтобы клюнуть на иголку, как на опарыша изголодавшийся карась.

Бабушка запустила привычные к процедуре пальцы в розовый бездонный ротик. Но Митенька боевито сглотнул, и уставился голубыми кнопочками глаз на интеллигентную бабушку. Она только и успела подумать, какой он пока хорошенький и совсем на хама в галифе не похож, и как если такую крохотку хоронить, то обязательно надо положить в гробик том Пушкина. Бабушка стала звонить Христофору Христофоровичу Херендзису: он жил на Краснопролетарке, и помчался на Таганку что есть сил, как был, лохматый, в белой майке, вид имея алкоголический. Из Сухума приехал брат Жора, и непростительно Христофора Христофоровича в нарды одолевал.

В больнице Митенька отведал фикуса, на рентгеновском снимке вышел четко и косточка к косточке. Но иголку так и не нашли. Христофор Христофорович пожал плечами и уехал на Краснопролетарку разогревать переданный жориной женой Марией аджап сандал. Митина мать, Елена Викторовна ещё две недели безуспешно копалась в содержимом горшка, на манер трагической театральной актрисы закусывая губу. Бабушка старалась не кривиться, но понимала, как это всё дочери научного сотрудника не к лицу. Тем не менее, на оставшиеся пятнадцать лет своей жизни она сохранила крайне виноватый вид (”Сгубила-таки крохотку!”). Отец Мити, Фёдор Михайлович, к эмпатии был не способен, но чувство презрения к сыну у него только-только начало проклёвываться, поэтому на событие он отреагировал кивком, который можно, конечно, принять за сочувствие: “Крепись, мужик ведь!”

Впоследствии, иголка стала прекрасным поводом для семейных диспутов. Когда Фёдор Михайлович, мужчина двухметровый, плечистый и вообще майор, был недоволен сыном, он зло смотрел на хрупкую блондинку-мать:
– Твои гены!
Елена Викторовна храбрилась и отвечала:
– Что ты хочешь от инвалида, он же иголку в детстве проглотил!
– А нехуй было вам с маманей по всей квартире иголки раскидывать, – зло плевал в угол Фёдор Михайлович.
Потом Елена Викторовна накрывала на стол. Борщ, зеленый лук и запотевший графин. Мирились. На второе – котлеты. Впрочем, недоволен сыном Фёдор Михайлович был почти всегда.

Продолжение следует.