Picture from What Makes the Pie Shops Tick.

Мы провели первую неделю 2010 года, не делая абсолютно ничего. Ну, то есть, спали до пяти вечера, пили бесконечно вино и иногда бурбон, готовили печеную свеклу и курицу с лимоном в жопе, смотрели Arrested Development и мультики, разговаривали — почти только друг с другом. Социализировались мы лишь с мамой и Бубликом. Были в филиале Дорогомиловского рынка (ужасно неуклюжее предприятие, маринованный чеснок, рядом продают Бентли) и на паре морозных прогулок в валенках. Сегодня моя первая ночь в этом году без Вани, и это жутко неудобно во всём, в первую очередь тактильно. Мне кажется, я вросла в лунку, которая у него между плечами и подбородком, и отдельно существовать не могу. То есть могу, конечно, но в этом так же мало интереса, как если из паззла, сложенного в крутую картинку, вытащить кусок и оставить его валяться в одиночестве. Подумать только, а ведь я только вчера радовалась, что Ваня спит на два часа больше, чем я, и можно спокойно есть творожную массу и смотреть наивные и малосодержательные фильмы конца 19-ого века.

Больше бездельничать невозможно, но это даже хорошо, потому что у меня силы, и вообще четыре проекта, которые надо вести. И диплом, который надо писать. А ещё мне надо придумать интерьер в квартиру, которая, правда, за желтой кирпичной дорогой разве что, вот настоящий arrested development. Но это всё важно очень, это строительство крепости из подушек, в которой я буду жить и обороняться, потому что через четыре с половиной месяца я, в каком-нибудь суперкрутом платье, в последний раз выйду из голубенькой дверки в пятнадцатом округе Парижа, получу на руки диплом, напьюсь с однокурсничками и, hopefully, Ваней, и наконец начнётся настоящая прекрасная жизнь. Ну, это не в смысле “доживём до понедельника”. Просто я из тех, кто больше всего ненавидит находиться в пути, в подвешенном состоянии, и как самый невыносимый ребенок на свете то и дело спрашивает: “Are we there yet?” We’ll be there. Всего четыре с половиной месяца.

О, как я хочу отлично подготовиться к этому. Стать свежей девочкой, которая весело, длинной палкой подгоняет под горку колесо нуля, и начинает с него. Я представляю себя обеими ногами на земле, где-то, где с одной стороны выкрашенная граффити стена, с другой — сетчатая ограда, с третьей — океан, с четвертой — бесконечная асфальтовая дорога. И всё это нигде. Значит, домой я поеду на скейтборде.

Это очень девчачий пост. Вообще мне обычно за такие стыдно. Но я тут почитала блог П., своей однокурсницы из Нью-Йорка, — он называется “Война с проёбом”, и вообще такое становление наглядное, ну, bildungsroman с джек дениелсом и в Ист-Вилладж, мне ужасно понравилось. И война с проёбом — это единственный возможный способ жить, по-моему. Если под юбочку не дует ветер из бездны, всё как-то зря. Вот и я не знаю, почему бы об этом не рассказывать. Тем более, что недавно, но в прошлом году, у нас с Ваней был очередной важный разговор, и тут я провалилась в пучину своего юношеского нигилизма и стала трагически молчать. И не отвечать на ванины бесконечные вопросы: “О чём ты думаешь?” Канючила, мол, ни о чем. А Ваня сказал: “Если ты молчишь, это не может быть ни о чем”, и завоевал меня, поднял флаг, и унес трофеем моё сердце в формалине, и початок селезёнки, и почечки. Ему не нравятся татуировки, а то бы я сделала в честь этого момента надпись на запястье. Ведь даже если мы рассоримся, то, что он верил однажды в меня, двадцати трёх лет, оглядывающуюся в растерянности, цепляющуюся руками за голый воздух, не в силах найти обо что опереться, пока иду по канату — совершенно бессмертно.

Впрочем, наверное, я всё-таки её сделаю. Потом. В Бруклине. Маленькую. Ваня, прости. Но это почти как если бы я впитала тебя в свои поры — а мне очень хочется. Без этого не утолить.

Photo by amazing Laurel Fiszer.

Poacher, alibi, policeman, woods, humiliation, rainstorm, stove, pretending to drive, cover up, shooting game, suicide by drowning, shopkeeper, love, family relationships, candle, cabin, baby, witch, perfume, fireplace, france, very little dialogue, arrest, social outcast, crying, liar, punishment, teenage girl, abuse, bird, knocking over table, lie, peasant, releasing bird from animal trap, funeral shroud, old woman, child abuse, underwear, death, deliberat cruelty, alcoholic, murder threat, male nudity, older man younger woman relationship, gunshot, murder, baby bottle, hut, epilepsy, singer, breaking cup, church bell, male frontal nudity, father daughter relationship, fight, stranglation threat, dropped pants, piano, bumper car, watching, truck, tractor, feeding baby, brother sister relationship, catholic, spell, bartender, actual animal killed, frustration, blood, school, thunder, police officer killed, dying, milk, rape, depression, pursuit, drinking, held by scruff of neck, talk to the dead, shoe stuck in mud, invalid, alcoholism, drowning, rifle, church, mother daughter relationship, ashes, slice of life, teenage boy, suicide attempt, rural setting, prologue, student, blackout, teach, boy exposing self, husband wife relationship, piano player, shooting rabbit, male female relationship, difficulty breathing, victim, police, suicide, class, nudity, fit, song, bar, physical abuse, angst, rabbit, throwing dirt clod, mud puddle, money, alienation, animal trap, death of wife, river, street life, stuck in mud, fire, boy nudity, singing, shop, classroom, police van, rain, wooden shoes, loneliness, hunter, catholic church, illness, dog, school bag, coffee, father son relationship, moon, witness, small town life, hunting, abduction, lost in woods, tears, choking, changing diapers, mother son relationship, carnival ride, shroud, misery, coffee grinder, pain, child suicide, drunkenness, pub, cyclone, brutality, stomping mud puddle, motorbike, forest, rabbit hunting, kissing hand, rolling into river, boy dropping pants, love triangle, mud, wind, drink, gamekeeper, flashlight, cruelty, rolling downhill, death of mother, based on novel, character name in title, title spoken by character, spoiler in keywords.

Хотела написать про велосипед и платьице пережила момент пропустила и что получается

получается лежать на снегу голой в минус тридцать есть снег и ни разу не простудиться хотя утром в школу но не ляжешь даже будешь читать черного сашу или цветаеву марину ну что ещё девочке семнадцати с половиной когда мальчик ресниц нет длинней расстояния нет короче сидя на корточках на тумбочке ночью на тебя дрочит а другой губу прокусывает до крови и вместе поклоняться кибеле навсегда остаться без тела потерять одного другого

получается сладость страданий которая дольче доленте ну мне так сказали когда смешивается день с ночью давай историю срежем пусть будет короче и тебя развлекают где вкус и совесть бог весть визбор и бродский а ты вообще дурочка и он какой-то уродский но давай сделаем вид хотя бы на три минуты что мы здесь вместе как будто и вместе можем заплакать только ноги промокли в нью-йорке тоже ужасная слякоть удивляется алексей герман младший на рождественке ставим палатку пусть найдётся любой пропавший и падший и даже нашедший и отпустишь бороду сделаешь вид что так легче

получается очень смешно если честно пускаюсь танцевать под рика эстли а потом закатываю вселенную в одну точку но не позволяю себе плоскость преумножить в барочную где-то рядом размахивают пером которое в смысле нож а не как у маржелы и пушкина а кинг-конг машет девушкой но какой душка он и рассказывает как не мешать гашиш с водкой не слушать группу зе резидентс на рояле избегать пить самбуку и катание на лодках и не знать что бога нет или тебе его просто не дали не отвалили в порядке обычной столовской раздачи неказистый несчастный и жалкий отомщу хочешь увековечу тебя неудачник

получается шум и ярость не чувствовала но старалась стелла стелла кричит за оконной рамой поворачиваться не будем не может никто не может даже барак обама заставить меня поверить в такую-то пьесу тетенька под ручку берет ведет на невский что-то там лопочет я не чувствую горошинку я уберпринцесса и простите вирджиния за вами больше ни разу сами разбирайтесь алопеция ли заразна нам не по пути меня ждут вышки книжки наконец нежная мерзость телемаха мой личный штат айдахо а ещё мне нужен труп можно не айседоры дункан можно просто но необходим страшно я выбрала вас целую вам ручки со всей безнадежность искренно ваша мария каллас

получается какой-то голем я его леплю превозмогая усталость глиной выстилаю полость невозможно уже заебалась какая разница маленький член или больше положенного всё равно радость лишь избиением преумноженная хотя рыдала конечно порочная как в рассказе чехова или в стихотворении агнии барто на скамейке ждала урожая дождалась оказалось не то оказалось мало оказалось снова иехуда яблочный пирог украдкой и сигареты моя голова на блюде вместо глаз черные маслины и яблоко конечно во рту жареный поросенок взял и снизверг из рая человечество вот изверг ату его ату

получается что уже глаза светлеют море волнуется раз мне не страшно за кроликом в лаз там полки орлы куропатки всё как обычно у меня панталончики верх неприличия и кролик как у донни дарко обезображенный а хором сет роган и какие-то мальчики в лохмотьях но напомаженые я наверное не переживу эту вечность проглочу одной шоколадкой как когда-то путь млечный и потеряюсь на узкой тропинке мне придётся жить в утлой лачужке разделывать нутрий на тушки и норок на шубки и уздечку губками я буду как саймон по пляжу в отливе распластанный на коленках разбитых пластыри но счастлива я прогнулась причудливо мне двадцать три море будь другом замри

Сегодня появился Мика. Он однажды чуть не задавил меня машиной, мне было 15 или 16 лет, а теперь я даже не знаю, как ему позвонить — он путешествует и что-то ищет. Но иногда Мика случается, и это хорошо, потому что друг из меня всё равно никакой, а так я ничего не должна ему, а он мне, и мы просто изредка держимся за руки. Так вот, Мика сказал, что я выгляжу наиболее счастливой из всех им виденных. Мика видел меня много, не во временном, а качественно, он знает. Мы пили вино, а потом пешком меня провожать, и я заплакала на улице, потому что у меня так много безбрежного счастья с молочной пенкой сверху, которую я всё снимаю, и пока нельзя пить, и Мика положил мне ладонь на глаза, и сказал, что мне совсем 17 лет сейчас, и я прекрасна.

И я успокоилась.

Но почему я тогда не могу уснуть в семь утра, если всё так, почему я волнуюсь, как умная Эльза, почему переживаю эмпирическую катастрофу? Хотя, конечно, в 17 лет тоже не засыпала. Но, Мика, скажи мне, разве это и есть то, чего мы так ждали в 2002 году, просиживая часами в чёрной трёшке с защёлкнутыми дверями, пока пьяные Стефан с Яном ссорились и дрались, пока всегда весёлая Сашенька вела сонных Яника и Лёлика в Микс, пока безумная Вика растворялась где-то в сумраке, пока милый, глупый Антон просто спал? Мы затем просиживали часами вдвоём в салоне, в котором пахло моей клубничной жевачкой и твоими сигаретами, затем мечтали о великой константе, которая наступит, как только от нас перестанут чего-то требовать, и свобода, липкая, но скользкая, тягучая, текучая, как желе, застынет на ладони?

Мика, я не понимаю. Я не дожила?

Или настоящее вовсе не у нас, а у них, других, которые, будто бы, не стерпели. Мы привелигерованы, ты меняешь города, оставляя в каждом из них по мужчине с волосатыми руками и твердой линией подбородка, — они как один глотают занакс, — а я предпринимаю попытки, разминаюсь перед прыжком, упаковываю в чемоданчик бритвенный станок и кусок мыла, я устраиваю спектакль в уездном театре, люди, львы, орлы и куропатки, жареный карась. Но наши друзья, которые куда-то делись, и которых мы больше не увидим никогда, наверное, им ли не лучше? Вика, вроде, в Китае, пропадает среди станков и шелковых червей, Стефан в неизвестном нам монастыре, припорошен, укрыт обваливишимся хоругвями. Мы не можем придумать им историй, ни грустных, ни веселых, потому что они устроились в неизвестности, а это лучше всего, — не может ведь быть чем-то плохим то, что лучше смерти. Но мне интересно всё равно, они хотя бы для себя нашлись?

Мы тогда, в 2002 с тобой слушали на рипите “when you come near to me, I go away” — потому что так и есть, мы, не только мы с тобой, вообще все, мы всё время друг от друга уходим, потому что лучше быть далеко, чем рядом, так всё видно. И когда я сегодня рассказала, как наконец-то случилось кое-что, как девочка-немка с невозможным именем Надиа заставила меня написать сжатый сценарий “Ястреба без головы” в десять страниц, ты же знал, что это важно, а я вдруг узнала, что Винсент — это ты, и я когда-то была твоей сумасшедшей девочкой в плаще на улице, но всё было напрасно, и ты не хотел, и я ушла по брусчатке, а может и по обычному плоскому асфальту и мне просто хочется, чтобы по брусчатке, потому что слово такое, что сразу как будто подпрыгиваешь, и так веселей уходить.

Но сейчас я не хочу уходить. Мне бы хотелось быть с Ваней.

Lindsey Thornburg.

Наташу дома называли Тотос, и мы тоже стали.
Она на фотографии в джинсовом, это второй класс. Мы тогда вчетвером дружили — Тотос, Маша, Афина и я. Когда в школу пришёл фотограф, попросили сфотографировать всех вместе. Мелкие совсем, смешные. У меня на голове гнездо.
С тех пор прошло четырнадцать лет. Мы с Афиной по-прежнему неразлучны, а с девочками как-то разбежались, стали чужими. Это ничего ровным счётом не значит: фотография остаётся и память. Не стереть.

Сегодня случились автокатастрофа и жуткая несправедливость. Сегодня Наташи не стало. Ей было 22 и всё впереди.
В новостях об этой аварии написано, что “среди погибших — женщины”. Это не укладывается в голове совсем. Ну как женщина? Девочка же. Мы в барби играли. Ходили после уроков в макдачную. Потом смена кадров и черный экран.
Я сейчас хочу только двух вещей: чтобы Наташе там было светло и чтобы вы все были, пожалуйста, аккуратнее на дорогах.

RIP, Тотос. Вечная память.

Marie Öhman in Hugo och Josefin, dir. Kjell Grede, 1967.