Ваня для меня выше всех гобеленов, и про фрески Джотто я не смогу так часто думать, мол, как же прекрасны, Боже мой. Устроила скандал, когда отказался со мной пройти весь целиком Лувр — и осталось-то какие-то шестьдесят залов. А потом начало подъедать стыдненькое чувство. Ваня больше Лувра. Ваня больше всего.
Vanya for me is higher than tapestries, and I can’t even think about Giotto’s frescoes that often, like oh, how beautiful, my God. I put up a fight when he refused to visit all of Louvre’s rooms — we were just about sixty short. Then a humiliating feeling started to feed off me. Vanya is bigger than Louvre. Vanya is bigger than everything.
Мы провели первую неделю 2010 года, не делая абсолютно ничего. Ну, то есть, спали до пяти вечера, пили бесконечно вино и иногда бурбон, готовили печеную свеклу и курицу с лимоном в жопе, смотрели Arrested Development и мультики, разговаривали — почти только друг с другом. Социализировались мы лишь с мамой и Бубликом. Были в филиале Дорогомиловского рынка (ужасно неуклюжее предприятие, маринованный чеснок, рядом продают Бентли) и на паре морозных прогулок в валенках. Сегодня моя первая ночь в этом году без Вани, и это жутко неудобно во всём, в первую очередь тактильно. Мне кажется, я вросла в лунку, которая у него между плечами и подбородком, и отдельно существовать не могу. То есть могу, конечно, но в этом так же мало интереса, как если из паззла, сложенного в крутую картинку, вытащить кусок и оставить его валяться в одиночестве. Подумать только, а ведь я только вчера радовалась, что Ваня спит на два часа больше, чем я, и можно спокойно есть творожную массу и смотреть наивные и малосодержательные фильмы конца 19-ого века.
Больше бездельничать невозможно, но это даже хорошо, потому что у меня силы, и вообще четыре проекта, которые надо вести. И диплом, который надо писать. А ещё мне надо придумать интерьер в квартиру, которая, правда, за желтой кирпичной дорогой разве что, вот настоящий arrested development. Но это всё важно очень, это строительство крепости из подушек, в которой я буду жить и обороняться, потому что через четыре с половиной месяца я, в каком-нибудь суперкрутом платье, в последний раз выйду из голубенькой дверки в пятнадцатом округе Парижа, получу на руки диплом, напьюсь с однокурсничками и, hopefully, Ваней, и наконец начнётся настоящая прекрасная жизнь. Ну, это не в смысле “доживём до понедельника”. Просто я из тех, кто больше всего ненавидит находиться в пути, в подвешенном состоянии, и как самый невыносимый ребенок на свете то и дело спрашивает: “Are we there yet?” We’ll be there. Всего четыре с половиной месяца.
О, как я хочу отлично подготовиться к этому. Стать свежей девочкой, которая весело, длинной палкой подгоняет под горку колесо нуля, и начинает с него. Я представляю себя обеими ногами на земле, где-то, где с одной стороны выкрашенная граффити стена, с другой — сетчатая ограда, с третьей — океан, с четвертой — бесконечная асфальтовая дорога. И всё это нигде. Значит, домой я поеду на скейтборде.
Это очень девчачий пост. Вообще мне обычно за такие стыдно. Но я тут почитала блог П., своей однокурсницы из Нью-Йорка, — он называется “Война с проёбом”, и вообще такое становление наглядное, ну, bildungsroman с джек дениелсом и в Ист-Вилладж, мне ужасно понравилось. И война с проёбом — это единственный возможный способ жить, по-моему. Если под юбочку не дует ветер из бездны, всё как-то зря. Вот и я не знаю, почему бы об этом не рассказывать. Тем более, что недавно, но в прошлом году, у нас с Ваней был очередной важный разговор, и тут я провалилась в пучину своего юношеского нигилизма и стала трагически молчать. И не отвечать на ванины бесконечные вопросы: “О чём ты думаешь?” Канючила, мол, ни о чем. А Ваня сказал: “Если ты молчишь, это не может быть ни о чем”, и завоевал меня, поднял флаг, и унес трофеем моё сердце в формалине, и початок селезёнки, и почечки. Ему не нравятся татуировки, а то бы я сделала в честь этого момента надпись на запястье. Ведь даже если мы рассоримся, то, что он верил однажды в меня, двадцати трёх лет, оглядывающуюся в растерянности, цепляющуюся руками за голый воздух, не в силах найти обо что опереться, пока иду по канату — совершенно бессмертно.
Впрочем, наверное, я всё-таки её сделаю. Потом. В Бруклине. Маленькую. Ваня, прости. Но это почти как если бы я впитала тебя в свои поры — а мне очень хочется. Без этого не утолить.
Photo by amazing Laurel Fiszer.
