У одного из друзей Сергея Николаевича была жена-художница. Выделывалась, громко смеялась и курила папиросы. Просила называть её Гала. Митя её смущался, особенно после того, как она обозначила, будто невзначай, что не носит трусов. Очень хотелось проверить, и в то же время страшно веяло от неё женщиной, а женщин после Вороновой он не знал и не хотел. Пытался было однажды попробовать с однокурсницей, в пику историку, с которым состоялась ссора, но девчонка ныла, что сначала хочет в клуб на танцы. Митя согласился, купил ей в баре мартини и возненавидел. Всю ночь протанцевал один, истерически, под незатейливую поп-музыку. Очень понравилось. Снова прослыл импотентом.

Тем не менее, Гала, сияющая зелёными в густой подводке глазами, казалась всё более неотвратимой. Однажды пожаловалась на бестолковость быта, пока муж в командировке: и Митя неожиданно вызвался помочь снять для стирки шторы. Ехал на другой конец Москвы в липком кошмаре. Как на охоту на волка ехал. Но Гала встретила ненакрашенной, сонной, приветливой и в халатике. Под халатом у неё была острая грудь и наколка. Но это потом выяснилось. Сначала ребёнка, серьёзную десятилетнюю Лизу, отправили гулять, сначала сняли шторы.

Секс Мите не понравился. Женщина цеплялась, но не могла схватить. Разрешала, но не принуждала. Ощущения были, как от ванны с водой температуры тела: погружение есть, но нет разницы. А потом Гала страшно закатила глаза, судорожно дёрнулась и прошептала: «сынок». Через Митю прошло электричество. Он уткнулся лицом в смуглую, едва не впалую грудь художницы и горячо, со всхлипами, совсем как ребёнок, зарыдал. Они лежали в предсумеречной темноте комнаты очень скульптурно. Схваченный счастливым безумием, Митя всё жался к телу, с которого в свою очередь капали его терпкие слёзы, и смотрел на внутренней стороне розовых век раскадровку плача Елены Викторовны.

— Мамочка, — прерывисто прошептал.

Гала гладила его по голове.

Потом, конечно, Митеньке стало стыдно. Но Гала с совершенно непринужденным видом приготовила поесть какие-то необыкновенные макароны, достойные даже названия «паста» и поцеловала в лобик. Было приятно и вкусно, Гала улыбалась, причём и Митеньке и вернувшейся с прогулки Лизе совершенно одинаково. После ужина собирались смотреть слайды с работами американских художников шестидесятых: в рамках культурного образования Лизы. Митя, конечно, немного разбирался, но всё же на слайде с пучеглазой тётенькой де Кунинга разволновался. В мире столько красоты — и он только что снова стал к ней ближе.

Митя с Галой выработали удобную и приятную обоим модель отношений. Когда мужа-историка не было дома, а Лиза меланхолично слонялась по двору со своей чудовищно толстой наперсницей, они занимались любовью, притворяясь, что у них инцест. В остальное время художница занималась культурным развитием мальчика и водила его с собой на мероприятия. Муж-историк смотрел на это сквозь пальцы: на художественные шабаши ходить ему не нравилось, а нравилось дома копаться в научных трудах, печатать на машинке, читать лекции студентам с немытыми волосами и потом отмечать это с коллегами. Ещё у мужа-историка не было руки и был высокий порог терпения. Но когда Гала перестала ныть, что он заставляет её скучать и тускнеть, муж-историк почувствовал необыкновенный комфорт. Связав это с присутствием в доме худенького взъерошенного паренька, он сам стал звать Митю в гости.

Продолжение следует.