Гала была скульптором, но в основном халявила посмертными масками, которые неожиданно оказались на пике моды в середине девяностых. Работать приходилось и в моргах, и у покойных дома — большую часть клиентуры составляли бандиты. Обычно их задевала вражеская пуля и свита доставляла домой, в уютную постельку — завитое дерево, позолота и красный, непременно, атлас — умирать. Там Гала со своей обыкновенной невозмутимостью и делала гипсовый слепок с недвижимого, утомленного своей силой, лица. Мите это показалось страшно интересным, и он стал методично канючить, чтобы она его научила, а потом и взяла с собой — попробовать.

Когда Гала наконец согласилась, выдалась очень неудачная неделя у важного мужчины Михаила Эрденишвили, также известного, как Булат. Его уложили подло, на кладбище, где Булат навещал свою любимую бабушку Софико. Бабушка Софико когда-то учила маленького трогательного Мишу русскому языку и готовила ему сочные хачапури. Поднявшись в Москве, благодарный внук, давно оплывший и уже не такой трогательный, перевёз бабушку к себе на Ленинский, Но бабушка Софико затосковала по Тбилиси и умерла, рыхлый Булат горячо рыдал на похоронах и распорядился, чтобы памятник был по-первому разряду. На сдаче памятника его, беззащитно рефлексирующего о бесцельности существования, и подкараулили враги. Стрелка телохранители застрелили следующим, но что толку ? Умирал Булат четыре часа, из которых последние два — на красном атласе, держа за руку дочку Тамару.

Тамара же, прозрачная девочка тринадцати лет, одетая не по возрасту модно и строго, встречала Галу и Митю на следующий день. Митенька с каким-то неуместным удовольствием заметил, как этой девочке к лицу черные круги под глазами и как неподходяще к случаю и громко стучат о дорогой паркет её каблучки. Тамара отвела художницу и Митю к отцу, и всё время, пока они работали, стояла неподвижно, скрестив руки на груди и уставившись на процесс отсутствующим, немигающим взглядом. Гала, привыкшая к тому, что скорбящие часто упиваются своей потерей и стараются усугубить грусть, даже не замечала призрака девочки. Митя же разволновался и всё думал, как бы нарушить ледяной штиль, стоящий в комнате. Но не стал, застеснялся. К тому же, в девочке Тамаре было что-то мрачное, горькое — а главное, осознанное, — и Мите было страшно с ней связываться.

Гала разрешила ему проделать большую часть работы, и только нежно помогала. Митя вдоволь натренировался у них дома на лизиных старых куклах, наделав круглых слепков, похожих на лица неваляшек, — Гала их потом ещё по-клоунски разрисовала и развесила у себя на кухне. С человеком, впрочем, дело было совсем другое. Булат был восковым и упругим, но податливым, и прикасаться к лицу мертвого человека оказалось необыкновенно — и необыкновенно приятно. Что-то похожее с Митей было только однажды, когда он, пятилетний, пошёл с мамой на рынок, и встретил там свиную голову. Ребёнок с таким упоением тыкал маленьким пальчиком в пятак и поникшие уши, что продавец отдал им голову бесплатно. Всю дорогу домой, даже в троллейбусе, Митя трогал желтеющую плоть свиньи и сравнивал её с шершавой поверхностью пергамента, в которую голова была небрежно завернута. Впоследствии, он часто думал о своих чувствах в тот момент — и эротическое отметал сразу. Скорее это было любовное удивление смертью и текстурой.

Попробовать снять посмертный слепок Митенька захотел именно с надеждой повторить давнее ощущение. И вот прикоснувшись кончиками пальцев к холодным губам Булата, опасаясь задержаться надолго и вывести Тамару из её полусна, он почувствовал такую нестерпимую боль красоты, какую в нём не вызывала до этого ни «женщина» де Кунинга, ни какая-либо другая картина — да и вообще ничто в жизни. Накладывая вазелин, потом слои гипса, он не мог ровно дышать, и это было неудобно в абсолютно тихой комнате, и так близко от лица Галы. Она, впрочем, подумала, что Митя волнуется и успокаивающим жестом пожала ему запястье.

Слепок, самому Мите на удивление, вышел безупречным. Тамара словно по инерции заплатила за работу, сомнамбулой проводила Митю с Галой до дверей, и выпустила в мартовский мороз. Гала, обматываясь платком в крупных цветах, принялась хвалить мальчика за отличную работу, на что Митя лишь задумчиво щурил глаза. У него в руках, в бордовом пластиковом пакете, лежал слепок, который только что касался смерти, а теперь вот здесь, на улице, в дурацком хороводе бодрых фонарей, где холодный воздух пробирает так, что сложно не задышать и не ожить. Хрупкость гипсовой кромки завораживала и всю дорогу, пока они ехали в метро, а потом шли по заснеженной дороге, где каждый новый шаг был первым — так задувало, Митя совал руку в пакет и трогал слепок, как тогда свиную морду, словно хотел удостовериться, что он на месте, не делся никуда и не даст упустить под пальцами стылое небиение смерти.

Продолжение следует.